Category: производство

гб

Осторожности пост

Ночью на рыбалке сижу, приходит сообщение. "Сегодня день рождения у вашего друга raketchik!"
Я такой - хоп! Надо не забыть поздравить!
Потом с рыбалки пришел, спать лёг, и забыл. Проснулся, думаю - ладно, вот сейчас поздравлю.
А потом думаю, - стоп! А я ведь его совсем не знаю. Я вот его сейчас поздравлю, пожелаю там крепкого здоровья, счастья в личной жизни, а потом окажется, к примеру, что он на самом деле подлец, негодяй, и злостный неплательщик алиментов. К примеру. Айяйяй. Нехорошо получится.

Collapse )

Так что вот имейте в виду. Не всех надо огульно, впопыхах бросаться поздравлять.
Ну а тем кто всё таки неосмотрительно успел это сделать - вот такая вот открыточка.
Специально для вас ночью сделал.
Пусть вам тоже будет тепло.
Как мне от ваших поздравлений.
Спасибо.

костер
promo raketchik july 14, 2010 10:27 107
Buy for 50 tokens
Жила-была собака. У собаки был забор, в заборе были ворота, в воротах было окошко. Специальное окошко, собачье. Что бы собака через это окошко могла изучать окружающий мир. Ну, собака всё изучила (а фиг ли там изучать? деревенская улица) и ей стало скучно. И от скуки она придумала себе…
гб

Крестный ход

В далекие приснопамятные времена, когда попы ещё работали на совесть, а не на прибыль, все очень любили ходить смотреть на крестный ход. Особенно молодежь. Это было такое развлечение, неформальное молодежное культурно-массовое мероприятие. Мероприятие это партией и правительством не особо поощрялось, а даже наоборот, порицалось. И если в обычные дни церковь была отделена от государства просто забором, то на крестный ход она огораживалась ещё и усиленными патрулями милиции. Милиция, с одной стороны, охраняла верующих от посягательства пьяных дебоширов, а с другой - оберегала слабые души нетрезвых чаще всего атеистов от соблазна падения в пучину мракобесия и православия (что с точки зрения партии и правительства было в принципе одно и то же).

Шел нескучный восемдесят шестой, погоды стояли отличные, мы отработали вторую смену, выкатились за проходную, и Саня сказал.
- Пацаны! А айда на крестный ход!?

Саня был товарищ авторитетный.
Кроме того, что в свои неполные тридцать он был наставником, рационализатором, и секретарем комсомольской организации цеха, он был ещё жутким прощелыгой. Я уже рассказывал, как он вынес с завода для личных нужд несколько упаковок керамической плитки на глазах у ВОХРы? Нет? Ну, в двух словах.

Collapse )

Такая вот, пусть не совсем пасхальная, но вполне достоверная история.
Христос, как говорится, Воскресе.
гб

Про Петровича

(старьё моё, из архивов сайта anekdot.ru)

Диме Лихачеву dm_lihachev , как минимум единожды деду, посвящается

Сидим мы с Петровичем как-то на нашем дачном пруду, карасиков ловим.
Пивко пьем, беседуем ни о чем, тишина, красота. Тут сынок его, Сашка, кричит издали: «Петрович! Мамка просила ей позвонить! » У Сашки уж свои дети. Пацану лет пять. Петрович иногда берет внука на рыбалку.
«Ладно! » - лениво так отвечает Петрович. Но звонить никуда не торопится.
«А чего, - спрашиваю я. Сашка тебе не родной, что ли?»
«Чего это?» - удивляется Петрович
«Ну вот он тебя Петровичем зовет. Мамку - мамкой. А тебя - Петровичем»
«А-а-а! Ну, это старая история! » - говорит Петрович. И, подумав, рассказывает.

Лет двадцать назад, когда Сашке было как раз лет пять, то есть как сейчас внуку, работал Петрович в конторе крупного завода. То ли главным инженером, то ли главным технологом. Квартиру еще не получили, и жили в малосемейке возле завода. Санька к отцу на работу частенько прибегал, сидел в кабинете, играл во всякие разные интересные игрушки, которые взрослые почему-то называли образцами продукции. Естественно, что в конторе Саньку все знали. И на проходной.
Как-то раз, придя в кабинет к отцу, он его там не застал. Отец был на территории. Санька на территории ни разу не был, и решил этот пробел восполнить. Видимо ему казалось, что стоит выйти за проходную, как отец там и обнаружится. На вахте его конечно не пропустили, и он спокойно прошел в расположенную рядом дырку в заборе, которой пользовалась половина завода.
О том, что территория завода настолько огромна, Сашка не подозревал. Он спокойно дошлепал до первого цеха, и шагнул внутрь. Цех испугал его размерами, шумом, огромными машинами, которые работали сами по себе, и безлюдием. Сашка чуток прошел между машинами, и напрочь потерял ориентацию в пространстве. Потом он несколько раз тихонько позвал папу, потом в голос заревел.

На рев сбежалось несколько работников цеха. Они мальца попытались успокоить, но он только громче выл, упирался и кричал: «Па-па! » Чей ребенок - никто не знал. На вопрос «Ты чей? » уверенно отвечал сквозь слезы «Папин! ». Оставлять мальца в цеху было нельзя. Идти куда-то с незнакомыми мужиками в грязных спецовках Санька напрочь не хотел, и при попытке взять его за руку плач превращался в форменную истерику. Но тут на общее спасение в цех случайно зашла Муза Николаевна. Муза Николаевна, женщина преклонных лет, всю жизнь проработала на заводе, а последние лет десять была секретарем директора. Твердой рукой рулила хозяйством, знала всех и вся, и тот же Петрович, пришедший когда-то на завод пацаном на должность ученика слесаря, хоть и вырос в большие начальники, Музу Николаевну побаивался. Как, собственно и все остальные три тысячи работников завода, включая директора.
Санька был наверное единственным, кто Музу Николаевну не боялся. А даже наоборот. Поэтому работники сразу разбежались по своим местам. От греха. И Музе Николаевне предстала та же сюрреалистичная картина - плачущий и зовущий папу одинокий ребенок посреди огромного цеха. Даже она от этой картины слегка растерялась. И запричитала: «Ой! Етишкина жисть! Папу он зовет. Ну хто ж тут знает - кто твой папа? Ну хто ж так зовет? Ну хто ж тебя услышит? Вот смотри, как надоть! »
Муза Николаевна выпрямилась во весь рост, набрала полные легкие, и над территорией цеха, перекрывая шум машин, поплыл рев: «Петро-о-ович! В рот тебе кочерыжку! Ты где-е-е, разъетить твою налево? »
Сашка перестал плакать и открыл рот. И - о, чудо! Откуда-то из глубины цеха раздался голос отца: «Ну что стряслось, Николавна? »
Муза Николаевна еще раз набрала воздуха, и протрубила: «Бежи быстрей сюда, гадский папа! »

Спустя несколько дней, когда инцидент был благополучно забыт, у Петровича в доме собралась большая шумная компания друзей и сослуживцев.
Отмечали какой-то праздник. В разгар веселья Петрович вышел на кухню за разносолами, и там застрял. На призывы жены и гостей «Петрович! Водка греется! » не реагировал. И тогда Санек, уплетавший тут же праздничный обед, оторвался от процесса и авторитетно заявил:
«Папку так не зовут», добавив почему-то «Етишкина жисть! »
«О! » - отреагировали гости. «А как же зовут? »

Польщенный вниманием, Сашка встал, сглотнул, набрал побольше воздуха, и заорал так, что у гостей заложило уши: «Петло-о-ович! В лот тебе кочелыжку! Бежи быстрей сюда, гадский папа! »
Гости смеялись до слез и аплодировали. Растерянный Петрович стоял в дверях.
С тех пор Санька отца иначе как Петровичем не называл. Хорошо, что удалось отучить от всего остального.

«Вот такие пироги» - завершил рассказ Петрович, вытащив очередного «пятачка». Потом добавил: «Он даже когда письма из армии писал, начинал так. «Здравствуй, мама! Петровичу - привет! »
Мы открыли еще по пиву, и каждый задумался о своем, глядя на поплавки. И разом вздрогнули от внезапно раздавшегося сзади звонкого детского крика:
«Петло-о-ович! В лот тебе кочелыжку! Ты почему бабушке не позвонил? Она лугается! »
гб

Цыплят по осени считают

Москвичей нигде не любят.
Москвичей никто не любит, а больше всего москвичей не любят сами москвичи. (Кто хоть раз наблюдал случайную встречу двух москвичей в провинции, прекрасно понимает, что я имею в виду) Сильнее москвичей москвичей не любят только питерцы. Но это совсем другая история. Любая и каждая встреча в провинции москвича и питерца становится местной легендой и многие века передается из уст в уста.

За что и почему люди не любят москвичей? Не знаю.
Сколько бы ни пытался я у кого нибудь добиться ответа на этот простой вопрос — бесполезно. Когда человек начинает не любить москвичей? С какого возраста? Какие есть для этого предпосылки? Ну ведь не генетически же, в самом деле, не по наследству передается эта нелюбовь?
Сколько бы и у кого я про это ни спрашивал, в ответ всегда получал только недоуменное пожимание плечами и мутный задумчивый взгляд внутрь. Самое большее, чего мне удалось добиться, это фраза «Ну, понимааааешь... Как бы тебе это объясниииттть...»
И всё.

Странно. Очень странно, потому что вот лично я прекрасно помню, когда именно, и почему я стал нелюбить москвичей. Любил ли я их до этого? Трудно сказать. До этого я ведь их никогда не видел.
А как увидел, так сразу и понял, что не люблю, и всё.
Я так ясно и отчетливо помню этот момент, что при желании даже могу восстановить дату.
Впрочем, дата не имеет никакого значения. Мне было шесть лет, почти семь. Был погожий июньский день, точнее утро, когда калитка во двор распахнулась от удара ноги, и в проёме появился с лицом мрачнее тучи друган и сосед Колюня Голубев.

- Пиздец! Детство кончилось! - вместо «здрасьте» сказал Колюня и зло пнул подвернувшуюся на пути одноглазую кошку Муську.

- Колюня! Что ж ты так ругаешься?! - возмущенно воскликнула проходившая мимо с помойным ведром бабка Оля.

(Тут надо заметить, что возмутила бабку отнюдь не Колюнина манера речи. К этому в деревне все давно привыкли. Даже далеко за её пределами Колюня числился завзятым матершинником и непревзойдённым мастером крепкого слова. Как и откуда развился в нём этот талант, - неизвестно. Родители его, тихие спокойные люди, никогда себе не позволяли. Отец, дядька Валя, Колюню периодически за это дело поколачивал. Что, впрочем, не имело никакого особого эффекта. Не матерился Колюня, только пока молчал. А молчал он обычно недолго. Махнул на это дело колюнин отец только после того, как однажды Колюня на спор перематерил бригадира заезжих ростовских лесозаготовителей, и выиграл целых пять рублей. Три рубля в результате батя у Колюни отобрал, а два — не успел. И мы с Колюней на все два рубля купили в местном лабазе прекрасных ирисок «Золотой ключик», оставив в них в итоге все свои молочые зубы)

- Колюня! Что ж ты так ругаешься?! - спросила бабка Оля.

- Да хули, баб Оль! - сплюнув в кусты досадно пояснил Колюня. - Как не ругаться-то? Прилетели к нам грачи, разъебаи-москвичи!

Бабка Оля покачала головой и ушла по своим делам.
Про то, что накануне к соседям приехали родственники из Москвы, никаким секретом в деревне конечно не было. Но делать из этого повод для плохого настроения? Вот это было странно. Ведь, во-первых, гости в деревне всегда в радость. Во-вторых, гости, тем более из Москвы, это подарки, сладости, и прочие ништяки. И в-третьих, конечно, чем хороши гости? При гостях тебя лупить никто не будет. Ну, минимум неделю. Добродушие и всепрощенчество царит в доме при появлении в нём гостей.

Так что Колюнино настроение было непонятно.
И только я хотел поинтересоваться причиной Колькиного раздражения, как калитка второй раз хлопнула, и на пороге и возникла эта самая причина.
Collapse )
гб

Про страхи

Зашел в гостевой разговор про страхи. Ну, кто чего боится по жизни. Кто мышей, кто тараканов, кто высоты, кто хулиганов, кто наоборот, милицию.
Вспомнилась по этому поводу забытая история из далёкого детства.

Отец у меня был на второй группе, но всё время где-то подрабатывал. Чаще всего сторожем. Одно время работал ночным строжем на птичнике.
Я был мал, при любой возможности просился с ним, и он меня иногда брал.
Мы сидели вечерами в тёпллой дежурке, говорили про то про сё, потом ужинали что мать собрала, потом глаза начинали слипаться, и он клал меня на топчан, укрыв телогрейкой, а сам садился поближе к лампе и открывал книгу. Собственно, он и на работу-то устраивался, я думаю, больше не из-за денег, а что бы вдосталь начитаться в тишине и покое. Иногда, если я ещё не спал, мы собирались и шли делать обход территории. Проверяли, не горят ли где лампы по цехам, и наоборот, горят ли в инкубаторе. Ничего особо интересного для пацана ночью на птичнике не было, не то что днём. Мы просто шли бесконечными лабиринтами меж цехов, и отец что нибудь рассказывал.

Иногда на птичнике случались кражи.
Чаще всего баловали химики, коих в городе было треть населения. Зарплату пропьют, жрать что-то надо, ну и промышляют. То картошки с хранилища напиздят, то склад какой обнесут, то вот куриц напотрошат. Факт кражи обнаруживали обычно птичницы поутру. Территория-то необъятная, фиг ли, и сторож чисто для проформы.
После каждой такой кражи сторожу в усиление на какое-то время присылали из РОВД милиционера с табельным оружием, и он неделю или две каждую ночь точал в дежурке, внушая страх негодяям и придавая известную долю увереннности сторожам. Менты были нормальными ребятами, охотно болтали с отцом, рассказывали анекдоты и байки, играли со мной в подкидного дурака, давали подержать пистолет вынув обойму, и с удовольствием делили с нами скромный ужин.
Ещё усиление присылали, если с зоны совершали побег зеки. Что тоже случалось нередко. Но тогда те же самые милиционеры выглядели и вели себя совсем по другому. Они были собранней, неохотно болтали, чаще обходили территорию, и у них появлялся такой странноватый блеск в глазах и раздувались ноздри. Острым мальчишеским взглядом я эту разницу фиксировал, но ещё не знал, что так проявляется инстинкт охотника на двуногую дичь. И в воздухе от их присутствия разливалась и висела какая-то непонятная но осязаемая смутная тревога.

Как-то раз мы с отцом заступили на дежурство, это было в пять, а ближе к вечеру к проходной подъехал патрульный уазик, и нам ссадили молодого весёлого старлея. Дальше вообщем всё было как обычно, мы пили чай, отец со старлеем курили и болтали про то про сё, и разговор как-то незаметно зашел про кражи. И в разговоре отец вскользь заметил, что воров ловят не там и не тех. Старлей был на птичнике первый раз, его эти слова зацепили, и он стал выспрашивать.
- Ну, сам подумай, ну сколько унесут голодные химики? - отвечал отец. - Ну, мешок, ну два, раз в месяц от силы. А тут каждую ночь промышляют воры гораздо посерьёзней.
Глаза у старлея загорелись, и видно было, что ему с одной стороны жутко интересно, а с другой не хочется попасть на какую нибудь смешную подначку. Поэтому он всё время скептически повторял - Да ну! и - Да ладно!
После одного такого "Да ладно!" отец поднялся (время как раз было к полуночи или около, и пора было обойти территорию) и сказал
- Не веришь? Ладно. Пойдём покажу.
Мы собрались и пошли.

Мы молча шли втроём по пустым широким улицам птицефабрики, потом остановились у ворот одного из цехов, отец достал связку ключей, нашел нужный, посмотрел на старлея и приложил палец к губам. Тот невольно потянулся к кобуре, но отец остановил его руку, кивнул головой на меня, и негромко сказал "Не потребуется!"
Потом открыл дверь, включил фонарик и исчез внутри. Мы со старлеем остались снаружи. Через секунду громыхнул рубильник, цех залило ярким светом, и мы тоже шагнули в цех через узкую низкую дверь в воротах.

Ярко освещённый цех выглядел как обычно. Вглубь уходили бесконечные ряды многоярусных клеток, шуршали потревоженные куры, где-то капала вода. Старлей огляделся, не заметил ничего нештатного, расслабился и с усмешкой спросил.
- Ну?! И где твои воры?
- А вон! - сказал отец и ткнул пальцем вверх.
Милиционер, придерживая рукой фуражку, запрокинул голову и замер, раскрыв рот от изумления. Я тоже машинльно посмотрел вверх, хотя и так хорошо знал, что там увижу. Там, высоко вверху, под самой крышей, на стропилах и перекладинах перекрытий, потревоженные внезапным ярким светом, по всей длине уходящих вдаль балок, сидели и смотрели на нас сверху десятки и сотни крыс. Они пищали, скалились, огрызались друг на друга, совершали какие-то хаотичные перемещания, и вниз со стропил свисали сотни лысых отвратительных хвостов. Обычная картина, виденная мной десятки раз.

Рядом раздался какой-то звук, похожий на шумный глоток. Я опустил глаза и посмотрел на старлея. Тот стоял высоко задрав голову, с широко открытыми глазами, и лицо у него было бледное, а глаза пустые. Тут он неожиданно дёрнул кадыком, глаза совсем закатились, он покачнулся раз, другой, и рухнул плашмя навзничь, по прежнему придерживая рукой фуражку.
- Фьюююють! - присвистнул отец, обернувшись на звук упавшего тела. - Вот так герой!
Потом мы приводили старлея в чувство, я бегал и носил воду в кружке из куриной поилки, а отец бил его широкой ладошкой по щеке. Потом мы вытащили мента на воздух, он наконец пришел в себя, сделался бледен и молчалив, и мы неспеша вернулись в дежурку. Засыпая я слышал, как они с отцом пьют чай у стола, курят, и о чём-то вполголоса разговаривают. Наутро, когда я проснулся, старлея уже не было.
Мы возвращались домой, и отец взял с меня слово, что я никому, даже матери не расскажу о ночном происществии. Ему было явно неприятно это об этом говорить. Видно он испытывал знакомое чувство, какую-то досаду и неловкость за этого милиционера, который казался сперва таким бравым и боевым парнем.
Слово я конечно дал. А потом и вовсе про этот случай забыл.

Однако спустя где-то наверное с месяц или два история имела продолжение.
Отец тот раз не взял меня на дежурство, потому что прошла информация о четырёх сбежавших с зоны зека.
Вернулся он утром с дежурства позднее обычного, усталый и взлохмаченный, но с каким-то весёлым и злым блеском в глазах. Таким я его особенно любил. Мать уже волновалась, и он объяснил, что пришлось ждать, пока составят протоколы, акты, и снимут показания. Больше всего, помню, его удивил акт на списание двух патронов. "Вот крысы канцелярские!" - повторял он незло.

Дальше я знаю только с его слов.
Они заступили на дежурство с этим самым старлеем, всё было тихо и как обычно. Ближе к полуночи пошли делать обход. И на дальнем периметре, у дырявого забора глухой, нехоженой стороны птицефабрики, заметили в глухом бурьяне свежие следы нескольких человек, уходящие по к реке, до которой было километра полтора. Тогда старлей отправил отца вызывать наряд, а сам пошел по тропе.
Спустя полчаса со стороны реки раздались выстрелы.
Пока отец добрался до дежурки, пока приехал наряд, усиленный ВОХРой и натаскаными псами, пока отец вел их по территории, прошло больше часа, прежде чем они вышли по следу к реке.
На берегу мирно горел костер, над костром булькало ведро, от него валил пар, а всё вокруг было усеяно пером свежеощипанных кур. У костра сидели три зека и торопливо доедали куриц. Четвёртый, с простреленой ногой, лежал тут же. Старлей, невидимый из-за костра, стоял спиной к реке с пистолетом в затёкшей руке.

Потом он ещё рассказал отцу, что когда увидел костер, то не пошел прямо, а сделал крюк и стал заходить по берегу. Шел и пел песни, прикидываясь пьяным рыболовом, коих в наших местах всегда в избытке. Ну, что бы подойти на максимально близкое расстояние неопознанным. Но стрелять всё равно пришлось. И то ещё хорошо зеки сразу не поняли, что мент один. А потом уже было поздно.

Ещё знаю, что отцу и старлею за поимку беглецов выдали какую-то офигительную премию, едва ли не по пятьдесят рублей каждому. И свою отец отдал матери, а старлеевскую они с отцом пропивали в очередное совместное дежурство. И отец спросил у поддатого мента, зачем он вообще полез, и не было ли ему страшно. На что тот удивлённо ответил.
- Зеков? Чего их бояться!?
Потом смущенно рассмеялся и добавил.
- Это же не крысы!

Ну, такая вот незамысловатая история про у кого какие страхи.

Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!
гб

История одной экскурсии

У вас в детстве, в школе, были экскурсии на производственные предприятия?
Нас водили в начальных классах.
Хотя предприятий в городке было - по пальцам одной руки. Лесозавод, фанерный комбинат, молокозавод, птицефабрика, хлебозавод... Ну, и всё, пожалуй.
Фиг знает, мне нравилось. Да и всем вроде нравилось. На каждом предприятии у кого нибудь из одноклассников работали родители. И это было здорово, - проходя с классом по цехам, в сопровождении технолога, ну или там какого нибудь замдиректора по производству, махать маме или папе ручкой.

Больше всего я помню экскурсию на хлебозавод, из-за одного происшествия. Это был второй класс.
Технолог, большая доброжелательная улыбчивая тётенька водила нас по цехам, по технологической цепочке, от огромных чанов для замеса теста, до круглых блестящих медленно вращающихся лотков, на которые вылетали из печи такие же блестящие, румяные батоны. Нам разрешили их брать, прямо оттуда, с лотка, предупредив, что б не обожглись, и мы как военные голодные дети хватали эти горячие батоны и грызли хрустящую корку, вгрызаясь в ароматную мякоть. И так ходили с этими батонами и набитым ртом всю экскурсию. Тётки, работники завода, когда мы проходили мимо, отрывались от своих дел, поворачивались к нам, смотрели и улыбались. Переглядывались друг с другом и опять улыбались.

В одном из цехов кто-то заметил большой бак с крантиком, из которого бесконечной струйкой стекала в подставленную посудину густая, словно застывшая струя. Сунул туда палец и облизал. Оказалось - патока. Всем сразу захотелось тоже. Но классная строго всех осадила, а тётка-технолог пообещала, что после экскурсии накормит нас этой патокой вдоволь. А потом, когда экскурсия закончилась, нас завели в ленинскую комнату (или просто комнату отдыха, не помню уже), где посредине стоял большой стол, застеленный обычной клеенкой, и поставили посреди стола огромное блюдо, до краёв наполненное этой патокой. И тётечка-технолог посетовала на то, что ложек нет, и как быть - непонятно.
- Это ничего, - сказала классная. - Есть же батоны. Пусть они макают булку в патоку и едят.

Идея всем понравилась. Выяснилось, что многие свои батоны уже схомячили.
- Ничего! - засмеялась технолог и в комнате тут же появился деревянный поддон в горячими булками. И все загалдели, столпились вокруг стола и стали макать куски булок в патоку и есть. Всё это было конечно очень неаккуратно, патока капала с булок по пути на стол, и классная нас оговаривала, а тётечка технолог смеялась и махала рукой.
- Ничего, уберём!
Было видно, что она немного смущается и скудной обстановки, и вот такого угощения, но угостить очень хотелось, а больше наверное было особо нечем. (Торты, пирожные, и прочие вкусности у нас делали совсем в другом месте. А на хлебозаводе делали только хлеб.)

Мы толпились вокруг, всем места у стола не хватало, и кому-то всё время приходилось меняться местами. Рядом со мной стояла девочка, Белова Света. Очень миленькая. У неё были шикарные белые волосы, которыми она очень гордилась, и которые мама каждое утро заплетала ей каким-то хитрым образом. Я в неё одно время даже был влюблён. Дня два.
И вот мы со Светой стояли и менялись местами. Я как раз обмакнул булку в патоку, и отошел, уступив ей место. Она потянулась к середине стола, к этой миске, и тут сзади подбежал шустрый Витя Романов, которому тоже не досталось места у стола, и пытаясь втиснулся между Светой и ещё какой-то девочкой, протянул руку, зачерпнул как лопатой горбушкой батона здоровую порцию густой патоки, и потащил на себя.
Прямо над головой Светы. И как раз в этом месте, то есть на Светочкину голову, патока взяла и сделала аварийный сброс.

Здоровая жменя вязкой густой массы тут же растеклась по волосам и впиталась. Света сначала ничего не поняла, потом растерянно схватилась за голову, и потом расплакалась. Как и что было дальше я помню плохо, началась какая-то суета, возня, девочку куда-то увели, угощение быстро свернули, и нас отпустили по домам. На следующий день Светы в школе не было. А через день она пришла с красными глазами, и все уроки просидела не снимая косынки. Ей разрешили. Потому что холёные Светочкины волосы длиной ниже попы пришлось состричь практически под ноль.

Она долго ещё ходила не снимая косынки. Но волосы быстро отрастали, сперва Света ходила "под мальчика", потом уже с нормальной прической, а вскоре всё это окончательно забылось. Но такими белыми густыми и красивыми как были её волосы не стали уже никогда. А может мне просто так казалось. Она почти год не разговаривала с Романовым, но Витька был нормальный пацан, несколько раз перед ней извинялся, пытался мириться, и в конце концов она его простила. И в девятом классе у них вроде даже был какой-то роман.

Потом мы закончили школу, и у кого в голове был не полный ваккуум, рванули по проторенной многими поколениями детей дорожке - в ВУЗы обласного центра. Кто в пед, кто в сельхоз, кто в технологический, кто в офицерское. Учились, гуляли, знакомились, женились. Я один из немногих сразу пошел работать, у меня была своя колея. Но с ребятами хоть и не часто, но виделся. Света поступила в педагогический, Витя Романов в технологический. Мы встречались случайно то на танцах в общаге педа, то в Доме офицеров, два весьма популярных танцевальных места в городе.
Потом Витя сошелся с сокурсницей, местной девчёнкой, она его быстро окрутила, и они подали заявление. Мальчишники тогда были не особо в моде, но студенты есть студенты, и за неделю до свадьбы Витя сотоварищи решили оторваться. Начали клобродить они у себя в общаге, потом отправились на танцы в ДО, и закончили вечер уже изрядно утомлённые в общаге пединститута. Где у них конечно тоже было много друзей. И подруг.

Проснулся Витя в воскресенье, в чужой общаге, в чужой комнате, и в чужой кровати. С удивлением обнаружил на голове чужую лыжную шапочку. Никакие попытки снять шапочку с головы успехом не увенчались. Шапочку пришлось срезать с головы вместе с волосами каким-то подсобным инструментом, а потом брить наголо.
Понимаете, причёска "под ноль" в те годы популярностью не пользовалась. И это ещё слабо сказано. Мы выросли в городе, где зона была через дорогу от школы, где путь мой по утрам проходил через локалку, и волосы - практически единственное, что отличало нас от малолетних заключенных.
Так что при виде нового имиджа жениха невеста упала в обморок и свадьбу пришлось отложить на месяц. Потом ещё на два. А потом она и совсем расстроилась.

То, что это дело рук Светы, ни у кого, а уж тем более у Вити, сомнения не вызывало. Но как и когда она это сделала, Света так никогда никому и не призналась. Конечно Витя пылал жаждой мести. Ещё будучи в лыжной шапочке он бегал по общаге и орал благим матом "Где эта Светка! Убъю суку!" Говорят он даже по горячим следам отловил её и побил. Не знаю, правда или нет.

Знаю только, что где-то через полгода или чуть позже они подали заявление и поженились.
Я последовательность событий знаю плохо, поскольку я-то студентом не был, и виделся с ними редко, а потом вообще ушел в армию и затерялся на просторах родины. Знаю только, что у них двое детей. Шустрый мальчик, которого назвали Витей, и дочка, Света - девочка с ослепительно белыми волосами.